Рассказ наказание женщин

Рассказ наказание женщин

Калинин Иван Михайлович

В нашем селе Ильинском на широком выступе по-над речкой стояла небольшая красивая церквушка. Старые люди говорили, что она была построена чуть ли не во времена Екатерины Второй. Словно игрушечная, выложенная из белого кирпича, с цветными витражами в верхних круглых окнах, с высокой папертью, обнесенная незатейливой деревянной оградой. За десяток вёрст виднелась светлым пятнышком на голубом небосводе. Украшение округи!

Всего лишь три деревеньки составляли ее приход. По воскресным дням, по большим и малым праздникам весело звонили колокола, шли церковные службы.

Здесь же, неподалеку от церкви, во всю ширь площади, окаймленной ракитами, липами, березами, устраивались шумные сельские ярмарки. Обычно после завершения весенне-полевых работ, на Троицу, перед началом сенокоса. Эти народные ярмарки-гулянки были по сердцу трудовому сельскому люду. Приезжали любители поторговать и купить из дальних и ближних селений. Происходили сделки, случались купли-продажи, обмены товара на товар. Случались радостные встречи сватов, кумовьев.

. Гудели сопелки, переливались по-соловьиному свистульки. Перезвон горшков, махоток, глиняной посуды сливался со звоном кос и вил, со смехом горластых мужиков и баб. Пахло первым липовым медом. И тут же с возов из деревянных бочонков искрящиеся на солнце золотые ленты его заливались в кувшины покупателей. Горы лаптей, грабель и другой деревенской житейской

утвари — лопат, топорищ, деревянных ложек, чашек, игрушек Я внучат — все к услугам сельского жителя.

Площадь шумела, галдела, переливалась женскими цветными домоткаными сарафанами и поневами с красными, белыми рубахами бородатых мужиков. Крутились качели. Визжала детвора. Смех, хохот, песни подгулявшей молодежи, частушки под гармонь висели над селом до глубокого вечера. То были последние годы нэпа.

Но понадвинулся двадцать девятый год. По стране прошла не одна волна арестов разных слоев населения, и в первую очередь священнослужителей. Закрывались церкви, последние монастыри. Священника отца Никодима и дьякона нашей церквушки тоже арестовали и сослали на Соловки.

В тот же год с командой огэпэушников приехало районное начальство во главе с председателем РИКа. Красная свита добралась и до нашего Ильинского, вернее, до белокаменной красавицы-церквушки. Стали снимать колокола. Что тут было! Выли, причитали старухи, женщины, плевались и ругались мужики: «Изверги! Антихристы! Что делаете?!» Церковь окружили огэпэушники, никого не подпускали близко. Раз несколько стреляли вверх, якобы по грачам. А народ кричал: «Разбойники! Убирайтесь прочь! Не смейте разорять Божий храм!»

Мы, молодые ребята, смотрели издали на творимые бесчинства и вандализм приехавших. Бабка Анисья с клюкой было направилась к церкви, бранилась и кричала, но один из команды насильников, выхватив наган и выстрелив вверх, грубо повернул ее обратно. Колокола сбрасывали до вечера. Паперть искорежили, обезобразили колокольню, колонны.

А вечером и до полуночи у одного ильинского безбожника (нашелся такой) команда варваров хлестала водку да оглашенно пела и гоготала.

Мне в ту пору было лет одиннадцать-двенадцать, и те далекие времена помнятся хорошо. Я часто бывал в кузнице моего дяди Федора Игнатьевича. К нему за делом приходило ежедневно много разного люда: кому-то надо сошник поправить, кто просит обод на колесо сварить. А там, как на сходке, всегда свежие новости. «Нет, на этом они не кончат! — говорили мужики.— У них церковь наша как кость в горле. Они пойдут на все».

И в самом деле, прошло немного времени, как однажды в покос приехали старые знакомые. И пошли гулять вокруг храма — круги давать. Заходили в саму церковь. Выносили церковную ут-

варь: подсвечники, блюда, книги. Потом прошлись по селу. Сельчане издали смотрели на их выкрутасы. Старые люди крестились; они догадывались, зачем пожаловали непрошенные гости из райцентра — доброго от них ничего не ждали. Пошел слушок: подыскивают из молодежи, кто бы мог забраться на купол церкви и колокольни да спилить кресты. Этот приезд ворогов успеха не имел: уехали ни с чем. В родном селе никто не захотел стать вандалом, хотя среди молодых парней находились смелые, сильные и даже отчаянные. Отнекивались, ссылаясь, что «это дело» трудно и опасное. Красное начальство же сулило за такое варварство хорошие деньги.

Кончился сенокос. Пора жатвы хлебов наступила: рожь, овес, ячмень косить начали. В поле все от мала до велика. День пропустить нельзя — дел невпроворот, ведь летний день год кормит. А здесь снова районники пожаловали. Им все нипочем! Им свои разбойничьи планы осуществлять надо: благо народ в поле — меньше шума и крика будет. Районное начальство приезжало, как всегда, на автомобиле. И на сей раз ранним утром прикатило на черном «самокате», как наши старики обозвали ихнюю машину. Сельская ребятня, и я в том числе, глазели на прибывших и держались на расстоянии от них. Прибежал к нам Филька-забулдыга — лет семнадцати деревенский лоботряс. Такие в каждом селении имелись. Один из огэпэушников, в фуражке с красным околышком, кивнул головой, поманил Фильку. А тот и рад стараться: пулей метнулся к ним.

Его пропустили в середину и о чем то с полчаса с ним разговаривали. А потом Филька бегал стрекозлом по селу, заглядывая в отдельные избы, и через некоторое время, запыхавшись, вернулся к властям. Его снова послали, только уже в соседнюю деревню Иволгино.

Вот оттуда-то он и прихватил с собою двух новеньких мордоплюев. Одного мы сразу узнали: Андроном звали. Коренастый, среднего роста здоровяк с рябинкой на лице. Он со своими сверстниками часто наведывался в Ильинское, погуливал с нашими девчатами. Бывали случаи — учинял драки. Ему его проказы сходили с рук, мало ли что бывает в молодости. Особым уважением как жених не пользовался.

. Уговоры состоялись. Всем предстоящим делом командовал красный околышек. Достали из автомобиля веревки, железные крюки, топор, пилу-одноручку. Лестницу на крышу трапезной

церквушки здесь же сколотили из двух жердей, вырванных из изгороди. На веревках сделали узлы, это чтоб лучше держаться на весу. Андрона обмотали веревками, засунули топор и пилу за пояс, постояли с минуту, посмотрели вверх, на кресты, поблескивающие на полдневном небе. И Андрон не спеша двинулся, но не к лестнице, как мы ожидали, а к паперти по пути на колокольню. «Холуй!», «Иуда!»,— кто-то громко крикнул из толпы собравшихся в сторону сельчан.— «Побойся Бога!» Из команды огэпэушников никто не обратил внимания на выкрики: все они теперь зорко следили за Андроном, фигура его мелькала в колокольных проемах, через которые совсем недавно сбрасывали колокола.

Прошло какое-то время, и мы увидели Андрона, пролезшего в люк-окошко на полукруглой крыше колокольни. Он все время страховал себя веревкой и крюками. А добравшись до небольшого позолоченного шара, на котором крепился крест, остановился передохнуть, что ли, и потом уже начал свою дьявольскую работу.

Оставшееся население Ильинского: женщины, дети, бабки, наблюдавшие за действиями варварского разбоя, уничтожением символа их христианской веры — святая святых — креста, крестясь, замерло. Наступила гробовая тишина. Только визг пилы доносился сверху. И, казалось, зубья той пилы кроваво вонзались и сердце каждого присутствующего православного.

С ударом спиленного креста о землю толпа сельчан тяжело охнула: как будто что-то оборвалось у каждого внутри. Послышался плач, возгласы возмущения: «Ироды! Нехристи!» «Не боитесь суда Божьего!». Обрадованные огэпэушники бросились к кресту, схватили и поволокли его к автомобилю. Одному из своих приказали тут же распилить крест.

Появившегося Андрона, как героя, гоготом сумасшедших приветствовали красные начальники: пожимали руку, хлопали по плечу, обнимали. Немного погодя потащили его и Фильку в церковь, прихватив с собой пузатый портфель. Филька после всей той кампании нам хвастал, что на амвоне они устроили выпивку. Первый стакан поднесли Андрону. Тот не отказался — хлобыстнул. Закуска была шикарной: колбаса, сало, консервы. Затем пошел разговор, что завтра спилят и второй крест на храме. Кто-то из огэпэушников брякнул: «А почему не сегодня? Время у нас есть — успеем! А? Как, Андрон?» Подвыпивший мордоворот мотнул головой: мол, согласен.

Мы не расходились, ждали, что будет дальше. К нам подошел мой дядя Федор. «Во что творят сукины дети! И нет на них упра-

вы!» — Он скорбяще посмотрел на обезглавленную колокольню.

Вторым разом на крышу трапезной храма Андрон взбирался по самодельной лестнице. При помощи веревок и крюков ему удалось, хоть и с трудом, добраться до цели.

Тяжело вспоминать и рассказывать ту далекую историю в сегодняшний день. Но как больно было даже нам, детям, подросткам смотреть и наблюдать в ту пору картину варварства, чинимого нелюдями!

Спилив второй крест, Андрон стал пускаться. Спуск с высоты всегда сложнее и труднее, чем подъем, каждый знает. Но он благополучно спустился с купола на крышу трапезной. Остановился. Отдохнул. Огляделся. А потом вдруг (что ему взбрело в голову?) каблуком ботинка вышиб раму верхнего окна главной башни храма. Зазвенели стекла. Взобрался на подоконник разбитого окна. Никак не мог догадаться, что задумал Андрон там, на высоте. Все стояли, разинув рты, смотрели на черный проем, в котором исчез Андрон.

Вдруг, побросав недопитые бутылки, кружки, огэпэушники очертя голову бросились на паперть в открытую дверь храма. Туда же юркнул и Филька. Что случилось? Что за причина быстроты действа, мы не знали. Но через пару-тройку минут из церкви выскочил бледный Филька и чуть слышно прошептал: «Андрон разбился. » А потом как крикнет: «Тетя Даша, дай тряпок! Андрона перевязать надо!»

Полуживого, окровавленного, с вывороченной ногой Андрона огэпэушники тащили из церкви к автомобилю. Он даже не стонал, в бессознании был.

Осень и зиму Андрон пролежал в районной больнице. Левую сломанную ногу ему отняли. Полечили руки. Филька позже рассказывал, что Андрону захотелось вдруг побыстрей спуститься вниз, да не как-нибудь, а с удальством, удивить районных начальников. «Там вверху из окна, набросив на цепь паникадила крюк с веревкой, он подтянул цепь, успел схватиться за нее, но веса своего не выдержал и юзом пошел вниз. До крови ожег руки. На доли секунды его задержало паникадило, и рухнул на ступени амвона. Паникадило еще качалось, когда я увидел на амвоне лежащего Андрона»,— закончил свой рассказ Филька.

Когда весною первый раз Андрон на костылях появился в нашем Ильинском, многие люди с жалостью и состраданием смотрели на него, молча проходили мимо — в разговор не вступали. А вот бабка Анисья не выдержала, подошла к калеке и запричитала:

«За грехи наши тяжкие Господь наказывает нас. Все мы грешники. И тебя, Андронушка, за злодеяние твое,— бабка Анисья перекрестилась,— за великий грех Бог и наказал. Ты, милый сынок, Господа не гневи, а проси у Бога прощения. Он милостив. Тебе легче будет». Анисья снова перекрестилась, отошла. Андрон тупо смотрел на землю — молчал.

www.sakharov-center.ru

Наказание для горничной

Я работала горничной в этом доме уже пять месяцев. Хозяин был спокойным, обеспеченным, убежденным холостяком, можно сказать, даже добрым. Работа была необременительной, сексуальные услуги оказывать его гостям меня никто не заставлял, в отличие от предыдущих мест работы, вознаграждение было более чем достойным. В общем, жизнь моя текла размеренно и спокойно. Но было одно но. я курила, никак не могла избавиться от этой привычки, хозяин разрешал мне это делать, но только когда его не было дома и только на балконе, в любое время года. Телесные наказания были прописаны в моем контракте, в том числе за курение дома. Но пока за все это время я ни разу не нарушила условий. Но в этот день хозяин пришел домой на полчаса раньше.

И тут я попалась. Я забыла закрыть дверь балкона, когда там покурила, и запах табака явно ощущался в столовой.

Хозяин зашел как обычно, я приняла у него плащ, портфель с документами. Он разулся, прошел в столовую. посмотрел на меня, и таким ровным голосом спросил или, точнее, констатировал факт: «Ты курила?» Отпираться было бесполезно. «Да, на балконе. но дверь закрылась неплотно. » — пролепетала я, опустив глаза в пол. «Ты знаешь, что полагается за нарушение правил?» — «Да, мне полагается наказание», — внутри меня все сжалось в комок, а внизу живота вдруг неожиданно стало горячо. «Хорошо, что ты это понимаешь. Накрой ужин и приготовь все для наказания в своей комнате», — сказал хозяин и присел в кресло с газетой в руках. Прозвучало это так спокойно и буднично, как будто меня пороли каждый день. От этого стало совсем не по себе. Но. приказ есть приказ. Я накрывала на стол как во сне, на глаза то и дело наворачивались слезы, как я еще ничего не разлила и не разбила, а то бы вовсе попала.

Он сел за стол и отдал приказ: «Приготовишь три ремня — один мягкий, второй узкий, третий — плетеный, и положи щетку для волос, она может мне понадобится, когда все сделаешь, доложишь».

Все предметы для порки были развешаны на виду в моей комнате, в шкафу со стеклянной дверью, чтобы я видела их каждый день и помнила, что это может случится в любой момент. Я достала указанные ремни, положила их на тумбочку возле кровати, туда же положила деревянную щетку для волос (она тоже была в шкафу и по назначению не использовалась), на середину кровати сложила друг на друга две подушки (с правилами порки меня познакомили вместе с подписанием контракта на работу). И пошла докладывать. У меня дрожали руки, но внизу живота предательски мокрело, будто от предстоящего удовольствия. но какое удовольствие, если сейчас тебя будут беспощадно сечь ремнями?

Я вошла в гостиную. «Все готово», — почти шепотом пролепетала я. «Хорошо», убери со стола и принеси мне кофе». Эта задержка просто сводила меня с ума, хоть бы уж все закончилось поскорее. а оно еще и не начиналось.

Я составляла посуду в посудомоечную машину, когда на кухню вошел хозяин с чашкой кофе в руках и в домашней одежде, он присел на стул возле барной стойки. «Подойди и встань передо мной», — прозвучал приказ. Я сделала. Дальше последовала длинная проповедь о соблюдении правил и прочего. не буду приводить ее целиком, ни к чему, да и не слышала я половины, мозги были там — возле прикроватной тумбочки.

Наконец, хозяин встал и приказал мне отправляться к себе. Я шла, не чувствуя ног, мне было и страшно и любопытно одновременно — как это будет? Хозяин шел следом за мной.

Мы вошли в мою комнату, хозяин осмотрел ремни, каждый по очереди сложил вдвое и пару раз рассек ими воздух. у меня все похолодело. но мне продемонстрировали в каком порядке они будут обхаживать мою попочку. Плетеный был последним.

«Спусти трусики и ложись на подушки». Просить пощады, спорить или сопротивляться было бесполезно, это я поняла сразу, поэтому решила, что буду выполнять все беспрекословно. На мне была обычная униформа — белая блузка, черный короткий сарафан, белые чулки на резинках и белые трусики. я стянула трусики вниз и легла животом на подушки, постаралась, чтобы подол сарафана полностью закрыл мою обнаженную попку. Но не тут-то было — хозяин аккуратно поднял юбку и разложил ее на моей спине, провел рукой по обнаженным ягодицам, которые вздрогнули от его прикосновения. «Ну-ну, расслабься, тебе будет легче. » — это единственные ласковые слова, которые он произнес за все последующее время наказания, остально были только короткие, жесткие приказы.

Порка началась несильно, почти ласково, я уже расслабилась, думала, что легко отделалась, но не тут-то было. После 50 ударов мягким кожаным ремнем, мне приказали встать, снять трусики, сарафан и опереться руками об край кровати. В ход пошла щетка для волос — вот тут я уже начала охать и приседать. Перед каждым ударом хозяин сначала ласково проводил щеткой по попе, а потом резко, снизу вверх шлепал меня деревянной поверхностью щетки. Попа уже горела огнем, на глазах выступили слезы. а он продолжал и продолжал. наконец, и это закончилось. Но это было не все. Мне приказали снять блузку и встать на колени на край кровати. Настало время самого главного. По сути дела — настоящей порки. я не видела, что было в руках у хозяина, но моя попа в полной мере ощущала резкие, быстрые, хлесткие удары тонкого ремешка, сложенного вдвое. и покрывалась такими же тонкими взбухшими полосами. Сколько было ударов, не знаю, слезы лились из глаз, я всхлипывала. когда сил уже не было. все затихло — и свист ремня, и жгучее прикосновение. осталось только ощущение горящей кожи на попе и тяжелое томление внизу живота. кажется, я кончила во время этой экзекуции.

Мне дали пару минуть передохнуть. но это был не конец. я снова услышала свист ремня в воздухе — плетеный. всплыла мысль в затуманенной голове.

На этот раз приказов не было. Хозяин сам поставил меня в нужную позу — под грудь положил подушки, надавил на поясницу — приподнял попу, касаясь ее руками, и раздвинул ноги. Я похолодела, представляя, какую картину он видит перед собой. Моя мокрая киска открылась его глазам. И. он провел по ней рукой. Я даже не вздрогнула, так было истерзано мое сознание. Поглаживания закончились. Он снова сек меня беспощадно, больно, быстро, временами попадая по половым губам, отчего я дрожала всем телом и уже орала бы в голос, если бы не закусила край подушки. Когда я думала, что еще чуть-чуть и я потеряю сознание, наступила тишина. Осталась только боль.

А дальше случилось невероятное. Я вдруг услышала, как открываются дверки стеклянного шкафа, но посмотреть сил не было. будь что будет — решила я. Но пороть меня больше никто не собирался. Хозяин обильно смазал мою маленькую дырочку анальной смазкой и без предупреждения вогнал в мою истерзанную попку свой член. А он у него оказался не маленький. Наверное, от неожиданности или от эффекта после порки. не знаю. но приняла я его даже с благодарностью.

Не было ни боли в первый момент, как обычно при анальном сексе, ни неловкости. просто хотелось втянуть его в себя целиком, будто он нес успокоение после бешеной порки. Кончили мы оба, почти одновременно. На мгновение хозяин прижался к моей спине всем телом, пока его член внутри извергался струей. Я уже не плакала.

«Теперь пойди в душ и приведи себя в порядок, сегодня ты мне больше не понадобишься. » — прозвучал его голос за моей спиной, и дверь в мою комнату закрылась, я осталась одна.

После этого наши отношения как-то неуловимо изменились. Стали теплее, что ли. По вечерам мы вместе пили кофе, хозяин разговаривал со мной, рассказывал о своих делах, не всё, конечно. я даже осмеливалась ему что-то советовать в той или иной ситуации. Через месяц я получила прибавку к зарплате, и так вроде неплохой. Кстати, курить я бросила, далось мне это нелегко, но я справилась — как только возникало желание закурить, я воскрешала в памяти свист плетеного ремня, и желание само пропадало.

А еще через месяц я разбила чашку. специально разбила. и была наказана.

Через год после начала моей работы в этом доме, хозяин предложить мне стать его женой, я согласилась.

sexreliz.com

Пытки и казни

Конец отечественной войны 1812 года застал графа Гагарина в пути. Возвращался из Нижнего от брата. Там пережидал лихолетье со старой матерью и двадцатилетним балбесом сыном — недорослем, который ни статью не вышел, ни умом. Уж, лучше бы ты мужиком уродился, — не раз бросил ему отец, глядя крепких и румяных одногодков сына из крепостных. Так те и воевали, всем селом подались в партизаны. От вновь прибывшего барина ждали милостей, а он им вкатил плетей, что хоромы не уберегли. Спалил злой француз господский двор перед отступлением. Мужики за ту поголовную порку ожесточились, помрачнели. Трудно свыкнуться с несправедливостью. Те же подати, барщина, конюшня. Четыре дня на господских полях, пятый — на строительстве, нового паласа. В воскресение батюшка не велит. А когда же на себя работать?

Пробовали бунтовать – бесполезно. Возвращавшийся с фронта эскадрон драгун так отполировал мужицкие спины, что два месяца чесались, а каждого десятого забрили в солдаты. После этого даже глухой ропот беспощадно пресекался. Главное средство воспитания в усадьбе была и оставалась порка, от которой боль ужасающая, мертвящая. Дворовые по несколько раз на дню зажмуривали глаза, стараясь попасть пальцем в палец. Гадали — будут их сегодня пороть или обойдется. Барин выписал из города матерого экзекутора, сорокапятилетнего уездного палача Ермошку. Привязанный к позорному столбу или растянутый на лавке должен был оставить всякую надежду – пороть будут до тех пор, пока не польется первая кровь.

Не отставал от барина и сынок. Молодой барич не полюбился сельчанам. То там, то тут неслось ему вослед обидное:

— Паныч, хоть господский, да кривич.

У него действительно одно плечо заметно возвышалось над другим. Если слова долетали до барского уха, следовал страшный розыск, кто виноват? Дотошное допытывание, приговор и неизменные розги. А может быть и того хуже – плеть. Особенно барин не любил шутить с кликушами. Выгонял из них беса немилосердно, приговаривая:

-Хвост кнута длиннее языка бесовского.

На свою беду однажды в прачечной не удержалась молодая Валентинка. Разоткровенничалась с бабами, излила душу. Накануне ее брата высекли в кровь, а сегодня и ее, сердечную, вызвали в залу. Видимо, кто-то из своих донес. «Мир не без добрых людей». Внутренне содрогаясь, вошла в огромную и пустынную залу, убранную с мрачной, почти зловещей роскошью. Кроваво-красные расписанные стены, обилие тяжелой позолоты, резные шкафы из черного дерева, подобные гробницам, навевали ужас на молодое сердечко. Много зеркал, таких тусклых, что в них, казалось, отражались только лица призраков. По стенам развешаны большие гобелены. Благочестивые картины старых мастеров, на которых римские солдаты, похожие на мясников, жгли, секли, резали, мучили разными способами ранних христиан. Это напоминала бойню или застенки святой инквизиции. Валентинка наяву храбрились, а в душу запала такая тоска, смешанная со страхом, что жить не .хотелось. Понимала, та дерзость в прачечной даром для нее не пройдет. Жди страшной порки и погреба темного. Шла осторожно, но внутренняя дрожь выдавала волнение. Груди у шестнадцатилетней Валентинки большие, круглые. Когда пробиралась по зале, оглядываясь на старинные Гагаринские гобелены, они так и подпрыгивали вверх-вниз, как два резиновых мячика. Только попробуй их поднять. Тяжелые, как гири, они одновременно прохладные и мягкие. Валентинка была в том состоянии. когда знаешь, что тяжелый кулак поднят над тобой, готовый упасть в любую минуту. Ан , не падает. Ждешь удара тяжелого, а его все нет. И от этого сдавлена, стиснута со всех сторон, что даже дышать тяжело. Расстегнув верхнюю пуговичку на шее, она откашлялась. На шум откликнулся господский гайдук.

— Барич, кликуша пришла. Ждет, сердешная, вашего слова.

С недоеденной костью в залу вошел молодой Гагарин. Оглядел Валентинку мутным зеленым глазом.

— На кого несла, гадина? Кого поносила?

Отбросил в гневе кость на ковер- Ты бабушку мою задела, хамка. Запорю недоноску.

Мучительную и страшную минуту переживала она. Трясясь телом и содрогаясь душой, вышла на середину. Барич со злобой ходил по залу, ни слова не говоря. А это был дурной знак. Когда кричал и ругался, тогда бранью истощал свой гнев. На Валентинку напал панический страх. На что угодно согласилась бы, лишь бы не пороли.

Скомканная, сброшенная впопыхах одежда была разбросана по всей зале. Девушка осталась абсолютно голой. Без чепца и передника, разрумяненная от борьбы, она выглядела даже лучше. Темно-русые волосы разметались по спине, а широкие синие глаза неподвижно уставились в пол. Лежак был без спинки и Валентинка тяжелым телом оказалась пригвожденной к дереву. В одно мгновение слуги приподняли подушками те части корпуса девушки, которые во все времена в господском доме служили проводниками барской правды. Распластанное красивое женское тело возбуждало. Барич не преминул воспользоваться ситуацией. Его руки жадно заскользили по телу крепостной. Ощупав мягкую, расплывшуюся грудь, под животом он обнаружил густую поросль, обильно смоченную женским соком.

-Да, так нравится. что и с вами готова поменяться, — бросила через плечо, не глядя, острая на язык Валентинка, словно и не боялась. что вскоре должно было последовать румяние тех мест, откуда у девки обычно ноги растут.

По знаку барича справа и слева свистнули розги. Первые красные полоски проступили на заднице. Страшным воем огласила Вапентинка барские хоромы. За первым воем раздался второй, не менее пронзительный умоляющий вопль.

Казалось, что шлепки отвратительной розги слышны не только в доме, но и на барском дворе. От стыда Валентинка не смела кричать громко, как бы ни было больно. Дала себе зарок молчать, стиснула зубы. Но девичья попка не резиновая и, хотя Валентинку и до этого драли и порка ей не в диковинку, продержаться без голоса она смогла только первую дюжину. Потом разоралась во все горло. Действительность, от которой зажмуривала плаза и затыкала уши, настигала ее, врывалась через зад и не было никакого спасения от этих вездесущих розог. Теперь всё то время, когда пороли, Валентинка неистово орала односложными повторяющимися звуками.

Невыразимая злость и обида душили ее. Кусала ногти, рвала волосы и не находила слов, какими следовало бы изругаться на чем свет стоит. Измученная страданиями, иссеченная почти в кровь, Валентинка совсем одурела от горя. Того. чего боялась больше всего, получила, как ей казалась, сполна. Наивная, она не знала, что это далеко не конец ее мучениям.

Тем не менее, орала и кувыркалась на лавке, как кошка, посаженная в мешок, перед утоплением. Ее природная гибкость творила чудеса. Во время порки так выворачивалась назад, что присутствующие только диву давались. Голова Валентинки иной раз оказывалась почти между ног, а длинные руки опоясывали попу и смыкались на животе.

– Выслуживается, Ежели, не забьет до смерти, то покалечит, как пить дать. Аспид, одним словом, кто такую после замуж возьмет?

До палача вряд ли долетали эти слова. Ермошка и без них остервенился дальше некуда. 25. 30. 35 – едва слышался негромкий счет ключницы.

Потеряв всякий стыд от обиды, позора и боли, Валентинка орала на весь двор благим матом:

– К-а-ат. г-а-ад. что6 тебя волки съели. чтоб тебя на том свете черти а-а-а-ай. – прибавляя при этом непечатную брань.

– Полайся мне, вдвое врежу, – лютовал Ермошка.

А барин его сдерживал:

– Чай. не чужую хлещешь, свою. Поостынь малость, девке еще жить да жить. Работница, как никак. Меняй плеть на розги через десяток, дай ей воды.

Палачи во все времена нелюбовью питались. Вроде и нужны, а доверия им нет. Тем паче привязанности.

На сороковом ударе кожа не выдержала, рассеклась, а еще через пару дюжин иссеченная спина несчастной опухла, из ран струились ручейки крови. Ермошка не обращал внимание на ее вопли, порол долго и жестоко.

Несколько раз мочил плетку в кадке, а потом и мочить перестал. Сама увлажнялась, пропитавшись кровью несчастной. Более пятидесяти полос составляли теперь отвратительную картину на теле почти ребенка.

Свист, крики, свист, все слилось в едином, монотонном гаме. Причитание в промежутках между ударами сменились на хрип, кровавые полосы слились в одно сплошное пятно на поминутно вздрагивающем теле. Одной только болью жила Валентинка, испытывая весь ужас истязания, непосильного для юного организма. В это время душевого отупения пред ней разверзлась широкая бездонная зияющая пропасть господских ужасов, силу которых она полностью испытала на своей коже.

Напрасно искали крепостные в глазах секущего признаки сожаления. К концу порки Ермошка был совершенно равнодушен, как бездушная машина. Даже к тайным прелестям девушки, которые она, обезумев от боли, бесстыдно выставляла напоказ. На этот раз случилось Валентинке вкусить до семидесяти розог и плетей одновременно.

– Баста. Отдохни, Ермошка. Славно потрудился. Пойди выпей водочка за мое здоровье. А ты, девка, молодец. Держалась, как подобает. Держи алтын на пряники.

После порки Валентинка не могла ни сидеть, ни стоять по-человечески. Ее отнесли на рогоже под навес. А под вечер, согнувшись в три погибели, еле-еле доковыляла к дому. Погреб «милостивый» барин отменил, за что отец Валентинки целовал ему руки.

– Хоть поджег бы кто этот проклятый дворец, – шептала она на домашних полатях. И тут же: представляла, как с зажженной паклей в руках, она спускается в подвалы господского дома и делает там страшные костры, не менее страшные, чем та порка. которой ее подвергли давеча. Язык пламени начинает лизать барские хоромы, от чего на душе становится празднично.

Прошла неделя, сельский костоправ осмотрел Валентинку и нашел, что все на ней зажило, как на собаке. И погнали ее наутро, как и остальных, на барщину. Ничто не изменилось в жизни смолян н после кончины барина. Барич проводил ту же политику, поборами, правда, меньше давил, а порол также бесчеловечно, как и покойный батюшка. Только Ермошка спился, упокой, господь, его душу. Да ему быстро нашли замену. Мало ли палачей на Руси.

Автор6 Еремин С.В.

www.torturesru.com

Смотрите еще:

  • Заявление о разводе курск о расторжении брака Регистрация расторжения брака Основанием для государственной регистрации расторжения брака является: совместное заявление о расторжении брака супругов, не имеющих общих детей, не достигших […]
  • Группа кратковременного пребывания детей в детском саду программа Образовательная программа группы кратковременного пребывания "Счастливый малыш" (для детей с 1 года до 3 лет, не посещающих детский сад) Актуальность. Детство – годы чудес! Опыт этого периода во многом […]
  • Новый закон об дошкольном образовании Закон о дошкольном образовании С начала нового учебного года в 2013 году стал действовать новый Федеральный закон №-273 «Об образовании в Российской Федерации». В первую очередь поправки затронули […]
Закладка Постоянная ссылка.

Комментарии запрещены.